Анна Николаевна Королькова — о себе

Королькова А. Н.Жизнь моя большая, восемьдесят лет, а с чего начать — ума не приложу. Зачну, как та старуха: взяла краюшку с полицы, глядит — с этого боку подгорелая, с другого поджаренная. Вот задумалась: как же её почать? А старик говорит: «С верхнего конца, какая с горчинкой, а хорошую — под конец, так-то, мол, с лаже будет». Ну, она так и сделала.

Я эту сказку давно слышала.

Когда я была в детстве, их, сказки эти, только и рассказывали. Люди ведь тогда дюже бедно жили: ни избы-читальни, ни библиотеки, ни кино. Про это и слуху не было. Вот детям сказки рассказывали, чтобы не баловались. Вечером- кто чулки вяжет, кто мотки мотает, кто заплатки кладёт, ну, а нам — сказки. Положит нас бабка на печи и давай сказывать. Они разные были: детские и взрослые, и шуточные, и былины про разных про богатырей. У меня память была большая, я всё запомнила.

А родилась я 15 февраля 1892 года в Воронежской губернии, Бобровский район теперь, село Старая Тойда, в семье крестьянина-бедняка.

Мой дедушка Устин Сергеич остался без отца сиротой. Ему восьми не сравнялось — отдала его мать слепых старцев водить. Он их до четырнадцати годков водил, старцы стихи пели, а народ подавал. Вот этим кормились. После он в своём же селе в работники нанялся, и так дожил до девятнадцати лет. Его женили, взяли мою бабушку за него, у ней ни отца, ни матери. Тут возьми слобода-то и сгори, и они погорели. Вот с этого и жить начали. Поставили избёнку в лесу, там и жили.

Как нажили корову, лошадь, поросёнка, стали моего батю женить. Сватались за одну, да она не пошла: бесчестно ей показалось, что дед побирался со старцами этими.

Вот когда отказалась невеста-то, они поехали в другое село сватать. Вышла невеста, на заднюю лавку села. Дедушка спрашивает:

— Микол, как невеста-то? А батя:

— Ну, если и эту не отдадут, на службу пойду, в солдаты.

Но ничего, сладились, богу помолились, взяли из другого села. С этого и начали жить.korolkova (2)

А я в бедности родилась. Восемь годочков сравнялось — меня в няньки отдали, недалеко, к нашему же крестьянину, к старому старику. У него две снохи, у одной — трое, у другой — двое, ну самые маленькие. Бабы промеж себя часто из-за меня ругались. Эта говорит: «Ты, говорит, моего дитя жалей дюжее!» А та: «Нет, моего!»

Вот так-то раз мою я пол у судницы, скоблю там возле лоханки, — входит этот самый Степан Иваныч, старый старик (он говорил, что другой; век живёт). Ну, вот входит да на меня:

— Экая девка, всё моет да скоблит! Не красна изба углами, красна пирогами, а сходка — головами,... А вы чего шуршите? — Это на баб-то.

Старшая сноха:

— Да как же, батюшка, не шуметь-то? Она, Анютка, моего мальчонку не жалеет.

И другая — то же.

— И-их, оглашенные! — палкой стукнул. — Вы хоть бы раз поругались, кто няньку дюжей жалеет, ведь она тоже дитя, ей восемь годочков!

Мне тогда грустно сделалось, я заплакала. А он:

— Не плачь, — говорит, — Анка, приходи на пчельник, я сказку скажу. Может, про ковёр-самолёт, а то — про колдунью...

Ну вот, стала я ходить. Побежим к нему с ребятишками на пчельник, а он нам сказывает. Я от него много запомнила.

KorolkovaПосле в людях жила, на подёнщину ходила. Подёнщина так: как солнце всходит и пока оно сядет. На горох, на подсолнушки ходили. Горох ведь тогда руками рассевали, его боронят, а он не дюже хоронится, вот мы его палочками втыкали. Подсолнушки сажали, а потом их пололи. А тогда — покос, а тогда — рожь убирать. Вот всё так.

Бывало, работаем на покосе ай там у купца, — как дождь, мы в курень. Нас там много, тишан-ские девки, садовские там, бродовские...

— Анютка, ты б чего рассказала!

Вот я и пошла сказки сказывать. Ну, меня любили — и девки, и ребята, и старики. И хотя была вроде неправая (ножку в детстве еще повредила), но меня никто не дразнил, не обижали. Всегда: «Анютка, к нам! Анютка, с нами!»

А потом меня замуж отдали. Батя было не хотел отдавать, а мама говорит:

— Люди хорошие.

У них была семья тридцать три человека. Как разделились — остались свёкор со свекровью, муж да я. Муж у меня был трудолюбивый, рукомесленный. Вот на покосе бывало: все сидят, курят, а он косу отбивает. Тот говорит: мне отбей, этот — мне. Я ему:

— Да на что ты отбиваешь? А он:

— Ничего, сделаю ему, как корова языком оближет косу-то, пускай помнит...

И всё отбивает, всё точит, вот так вот. Отец мой его за это любил.

Меня замуж отдали в тринадцатом, а в четырнадцатом — война. Взяли мужа. Он сперва в Воронеже служил, потом в Бахмуче -городе. А я одна дома-то. Свёкру со свекровью, может, годов по восемьдесят. Ну, лошадёнка у нас, коровёнка, а всё равно — нужда. За солдат пособие тогда давали, семь рублей, что ли. Ох, трудно было!

Грохот — больших размеров крупное проволочное решето.Street_Lugovai_1971_year

Ну вот. Пришёл муж мой по болезни — бронхит у него признали, отслужился. Тут вышли мы на новое поместье. У него — железная лопата в руках, у меня — тыквенные зёрна. Посадили зёрна, где будет двор. А гумно засеяли — мерку гречихи. Мужнины братья все рукомесленные были : Микитка — плотник, Ванька — швец, Яшка — швец. А мой-то с Митькой — подсёвщики, грохотом подсевали. Подсолнух подсевали, овёс, гречиху. И я от них в работе не отставала, только вот рожь вязала плохо от неправой ноги: что взять, что переступить — неловко. И я так плакала — Ведь смеяться станут. А мЪк говорит:

— Не плачь, я тебя взял не возы возить, а дом украшать. Я тебе помогу, любая пара стань — мы впереди будем!

Он-то уж дюже ловок был на работу и не ленивый, всё до дела делал.

Когда мы сгорели — корову продали. Поехали лес брать за Чиглу. Он тонкое-то деревохвост, на меня навалит, а сам тяжёлый подымает, аж, кровь в лицо наливается. А потом давай доски пилить: он отобьёт по нитке мелом, я — снизу, а он — сверху, сами напилили. И настлали пол, и я его мыла то с веником, то с кирпичом. Вот такая жизнь была.

Когда революция пришла, у меня уже дети были — Митроша был и Маруся. Вот мы радовались: ни господ, ни купцов, ни помещиков, барскую землю поделили — сами хозяева. И насажали мы сад, он до сей поры цел. Недавно человек один на собрании в Союзе писателей подошёл, повидался, сказал:

— Вот, Анна Николаевна, побывал я на вашей родине, вашу избу видел. Вам все привет передают.

Ну, ладное

Вот стали колхозы строить, и мы в колхоз пошли. Мы туда лошадёнку-кобылку сдали, новый рыдван сдали, год сами поездили — колёса еще новые совсем, втулки. А кобылка эта в колхозе семь жеребят принесла,

А как в Воронеж поехали, у меня уже шестеро детишек было. Тогда недород случился, в тридцать третьем году. Это всем известно, — ну, не уродился хлебушко. Устроился муж на заводе имени Кирова. Он колёса чинил, а я вроде, стало быть, домохозяйки.

Мы в бараке жили. Я общественную работу вела — в детском саду, в яслях сказки рассказывала, а то на подарки мешочки из бумаги клеила. И меня за общественную работу премировали.

Тогда тут в Воронеже из наших из тойденских девок кой-кто жил, ну дочери мои подросли. Вот так-то соберёмся, песни играем. И я взяла да хор организовала. Сперва думала — смеяться будут над нами, как мы старинные песни играем, протяжные, плясовые, всякие. Мы на заводе выступали. А как началась финская война — так в госпиталях.

Вот в первый раз позвали, а там — раненые, обмороженные, все с костылями. Бабы мои: «Не будем выступать, ведь это что! Скажут: «Чёрт вас принёс, дураков старых, плакать надо, а они песни играют!»

Меня вызвал полковник, не помню, как его, сказал:

— Раз вас приглашают, значит, вы тут нужны. Люди печалятся, раны не заживают, а вы песню поиграете, сказку расскажете — они от своей печали отвлекутся. Плохо, что ль?

Стали мы петь раненым, они нас слушали, благодарили.

А после в школы, в сады детские стали звать. Я часто там выступала, сказки детям сказывала. Как, бывало, бабушка нам на печи, так и я. Они меня с радостью встречали, как покажусь:

— Бабушка пришла! Бабушка пришла!

И я им рассказывала разные — про Илью Муромца, про козу-стрекозу, про зеркало волшебное. Я их много знаю. Тогда и сама кой-что стала сочинять: про Папанина на льдине, про озеро Хасан.

Меня в Москву вызывали, в Ярославль. Мы там пели старинные песни. Тогда кой-какие мои сказки записали, книжечку выпустили, для детей сказки. Вот так с этого пошло, много всего было.

В сорок первом, когда война началась, — по госпиталям всё с хором со своим. У нашего завода, у СК-2, госпитали были, они у первого вокзала. Меня в завком позвали, говорят:

— Анна Николаевна, соберите женщин всех-всех — в госпитали.

Мы там убирали и полы мыли и керосином койки вытирали, недели две всё готовили. А потом во всех госпиталях в Воронеже раненых обслуживали. Песни играли, я раненым сказки сказывала.

Тут стали фашисты Воронеж бомбить. Мы на то не глядим, работаем. И вдруг — эвакуация. Мы эвакуировались поздно, в сорок втором, в июле четвертого числа вышли. В городе пожар был. Эвакуировалась я в Старую Тойду, к отцу-матери. Сын — на фронте, он техник бронетанковых частей был. Там он и погиб.

Вот пришли мы в Тойду. А у нас там леса большие, река Битюг, места наши красивые, таких поискать. Я и тут, у себя в селе, хор организовала самодеятельный. Стали мы войска обслуживать.

Это тоже не лёгкое было дело — хор-то собрать.

Подхожу так-то к одной женщине, я знаю- у ней голос такой запевальный, говорю:

 

— Аграфена Тихоновна, вот какое дело: как бы нам хор слепить...

Она отвечает:

— Какой хор! У меня Васька на войне, сын. Какой тут хор...

Я ей:

— Да ведь и у меня Митроша на фронте, вот мы для них и постараемся.

Двадцать три женщины собрала, стали мы по воинским частям концерты давать по вечерам. Днём-то ведь рожь убирали, а вечером — по воинским частям. Там две машины сдвинут зад к заду, и там у нас и песни, и пляски, и гармонь. Они, солдаты, на войну уходили, принимали нас хорошо. Там был полковник Тётушкин, он и сейчас жив -здоров, в Москве, генерал. Он подошёл ко мне, руку пожал, поцеловал. «Спасибо, — говорит, — за песни за ваши!»

А как прогнали Гитлера, приехали мы сюда в Воронеж — всё разбито, всё погорело, одни стены. Стали мы жить, где Дворец пионеров прежде был, во дворе, в сарае. И отсюда на фронт ездили, когда он близко стоял. Я и там, на фронте, солдатам сказки рассказывала, они рады были.

Вот как-то один раз утром рано слышу — что такое, во дворе шум, крик.

— Победа! Победа! — шумят.

Это девятого мая было, самый День Победы.

Ну, тут все обнимались, все целовались, плакали. Да ведь что же за радость была!

С той поры я тут, в Воронеже, и работаю до сих пор. А как лето — в наши в родные леса, в Тойду, в Бел озерку, — так ведь, скажи, и тянет... Что значит — милая родина!

Старые мои подружки там меня не позабыли.

Нету на свете милей родимого места!

Вот как.

Анна Николаевна Королькова

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*